А мы останемся, с увлечением взирая на огромную панораму пустыни с редкими кактусами, вдыхая синтезированный в одной из трубок запах кожи и лошадиного пота, прислушиваясь к тревожному стуку копыт. А вдали будет исчезать непобедимый Джон Уэйн — галопом, галопом, галопом… Вот как будет завоевана Земля, друзья мои.

— Нет, благодарю вас, ничего не нужно, — ответил я. — Я просто задумался.

Изумленное помаргивание. Вертикальная складочка между ровными дугами темных бровей.

— Задумались? Знаете, у меня был приятель, так он просто не выходил из состояния созерцательного размышления, как будто ему мало было в мозгу извилин и он хотел добавить еще. Мне всегда казалось, что в этом что-то есть ненормальное. Я не представляю, как можно размышлять в самолете. Вы всегда так делаете?

— Как правило. Нет в мире лучшего места для размышлений, чем большой, надежный самолет.

— Насчет надежности, это верно. В этот раз рейс особенно безопасен из-за шестнадцати тонн фанеры в трюме, которую мы везем на Гавайи.

— Да, это, конечно, должно придать ему устойчивости, — подтвердил я ей в тон.

— Что ж, простите, если сбила вас с мысли своей болтовней. Я не хотела мешать. Вы просто… начните оттуда, где я вас прервала, ладно? Удалилась она совершенно счастливой. Я, оказывается, был в самом деле занят. И вовсе не являл собой живой упрек небрежности и невниманию стюардесс. Но ее лучистая прощальная улыбка в Гонолулу Интернешенел была слишком специфична: это означало, что она рада сбыть меня с рук. Майер говорит, что американцы не только не выносят одинокого существования, не заполненного никакой полезной деятельностью; более того, они еще тщатся всех убежденных одиночек притянуть к какому-нибудь стаду себе подобных.