К сожалению, это правда. Я видел это и запомнил хорошо. Я не понимал тогда, конечно, что это означает, но впечатление было настолько ярким и необычным, а мама вела себя с этой Фросей так униженно и странно, что я ничего не забыл и помню все это даже шестьдесят лет спустя. Это было. «Кому война, а кому мать родна». И хотя я не видел, разумеется, Андрея Александровича Жданова, задыхающегося от жира посреди мертвого Ленинграда, но верю в историю, описанную в том же моем романе, и в аналогичные истории на ту же тему.

Не выходит из головы сцена из ПП, которую увидела Амалия Михайловна в «Большом доме» — ну зачем там человек шкаф целовал?!! Это что, пытка такая изощренная, или сцена создана для создания соответствующего ощущения ужаса и безысходности у читателя?

Виктор Павленко. Армавир, Россия — 09.01.00

Вряд ли я сумею ответить на этот вопрос. Сценка взята из реальности. Амалия Михайловна рассказывала об этом моей маме, а мама — мне (несколькими годами позже, когда я уже вырос). Скорее всего, этот несчастный просто сошел с ума. А может быть (эта мысль пришла мне в голову, когда я уже писал книгу), Амалия Михайловна со страху не разобралась в ситуации: человек стоял, как его поставили, лицом к шкафу, но поскольку был он уже слаб и ноги его плохо держали, он шатался вперед-назад от слабости и тыкался лицом в шкаф, стараясь удержать равновесие. А вообще-то — все может быть. Все могло быть в этом страшном мире. Все, что угодно.

Когда бываю в Питере, не могу отделаться от мысли, что «Град Обреченный» (мое, пожалуй, любимое ваше произведение) — это Ленинград. Вопрос (мучает меня уже который год!): «огромный железный человек с жабьим лицом и пафосно растопыренными руками» («Разрыв непрерывности», глава вторая) — не памятник ли это Володарскому у одноименного моста через Неву? Уж очень похож по описанию.

Вячеслав. Москва, Россия — 13.02.01

Откровенно говоря, я совсем не помню этого памятника, хотя, разумеется, видел его и неоднократно, проезжая по Володарскому мосту.