Так что авторское дело – только писать, а дальше его детище начинает жить своей автономной жизнью.

Когда мы шалили на ступенях замка, то автору ничего не требовалось объяснять – наличие абсурда во всем, что тогда было – не требывало серьёзной игры, но в «академическом» варианте постановки Джордж не узнал свою пьесу.

Нет, он не только её не узнал, но ещё и пришёл в ужас. Его гнев распространялся до такой степени, что был составлен и подробно написан «Меморандум драматурга», полный ещё более глубокого абсурда, чем сама пьеса. Содержание его наверно уже невозможно восстановить, но зачитывался он перед всей труппой очень долго, ввел всех в состояние полного транса, собственно и спровоцировавшего скорейшее завершение постановки.

Труппа, повторяю, как настоящий театр, имела и своих примадонн, в которых все опрометью влюблялись, за что были одариваемы равными порциями улыбок и леденящего участия.

Марина и Люба нравились зрителю, нравились не только за свою внешнюю привязанность этому делу, но и за то, что были по-театральному красивы и в чем-то безупречны, как античные статуи. Играть у них выходило примерно так же!

И от этого театр, теперь уже Эрика Горошевского, собирал вокруг себя публику примерно такую же, как и они, что никак не могло двинуть общее настроение в сторону весны. Все зарастало льдом и уже не могло выполнить роль чего-то подпитывающего, и более того – тянуло обратно в прорубь, на дно…

Исход из театра был неизбежен, да, собственно, как и из многого, что в своё время нами придумывалось. Достигнув понимания, необходимо начинать двигаться дальше. Театр к этому моменту уже все сделал!

Отдельно от себя хочу добавить, что мне все это безоговорочно нравилось, как какой-нибудь пайотль испанскому конквистадору из рук барышни облика Покахонтас. «Любовь зла – полюбишь и козла» – любил поговаривать Эрик. И он был прав, и поговорка…