И даже не всплакнула над бездыханным телом любовничка.

— …Я могу поговорить с ней? — Настя снова напомнила следователю о своем существовании.

— Не думаю, что это прояснит ситуацию… Но если хотите…

— Как с ней связаться?

"Возле урны с прахом и свяжешься”, — хотел было сказать следователь — как раз в духе патологоанатома, — но вовремя сдержался, сердобольный придурок. Впрочем, в Управлении его так и называли — “Забелин — сердобольный придурок”.

Кроме портмоне, записной книжки и ключей от квартиры, Настя получила еще и сопровождающего — стажера с сомнительной фамилией Пацюк. Управленческие шутники отрывались на Пацюке по самые гланды, они преуспели в интерпретациях: за месяц Пацюк побывал и “Поциком” (с ударением на ехидно-непристойном “О”), и “Поссюком”, и “Писюком”, — пока секретарша районного прокурора Оксана, имеющая кровных родственников где-то под Тернополем, не сообщила, что “Пацюк” переводится с хохлацкого как “крыса”.

Тут-то и начался очередной виток пацюковских мучений. Ладно бы только крыса, это еще можно пережить, так ведь еще и хохол!..

Но Пацюк плевать хотел на все эти хихоньки-хахоньки и глубокомысленные замечания в курилке о пользе украинского сала для молодого растущего организма. Напротив, он собирался пустить в Управлении корни и со временем занять в нем видное место. И уже не сходя с этого места, заняться протухшими “глухарями”, коих в Управлении набрался не один десяток. Кроме того, Пацюк читал по ночам “Практическую психологию” и изысканные малостраничные японские детективы. И был уверен, что нераскрываемых преступлений не существует.

Именно Пацюка, этого недобитого адепта Эдогавы Рампо <Эдогава Рампо (1894 — 1965) — японский писатель, автор детективов>, и пристегнули к Забелину. И к забелинским делам, где, кроме серьезного двойного убийства на Наличной, полусерьезного несчастного случая с крупным бизнесменом, выпавшим из окна, и совсем уж несерьезной коммунальной поножовщины на набережной Макарова, а также прочей бескровной шелухи, значилось еще и самоубийство К. К. Лангера.