Ей оставалось только одно; кормежка и стирка. Даже укачивал мальчика Заза. Ранний вечер — это было священное для обоих время. Они лепетали на своем далеком птичьем грузинском — отец и сын. Они даже смеялись на грузинском. Настя же так и не смогла выучить ни слова. Или не захотела?

В какой-то момент она вообще перестала разговаривать. Она растворилась в огромном, хорошо отлаженном хозяйстве. От земли, в которой она постоянно возилась, исходил покой, которого ей так недоставало. Она чувствовала себя своей среди побеленных деревьев и грядок с кинзой и укропом, она могла наорать на разросшийся куст малины и рыдать над трупиками салатных перчиков, побитых градом. Она ухаживала за виноградником так, как ухаживала бы за Илико (о, если бы только Заза ей позволил!). Она смирилась с мужской реальностью, в которой ей не было места.

А вот Кирилл так и не смирился.

Он слишком рано повзрослел и сразу же отказался впрягаться в арбу домашнего хозяйства. Он приходил домой только на ночь. А потом и вообще перестал приходить. Однажды (сколько же ему было тогда? пятнадцать? шестнадцать?) он застал ее на веранде. Настя шелушила кукурузу Кирилл присел на краешек скамьи и долго наблюдал за ней. Так долго, что она, оторвавшись от своих обожаемых початков, наконец-то заметила его.

— Ты чего? — спросила она.

— Смотрю. Когда же ты, наконец, окончательно превратишься…

— В кого? — удивилась она.

— В растение. Так и будешь всю жизнь рыться в перегное? Стоять раком и выкорчевывать сорняки?

— Зачем ты так? — Ей совсем не хотелось ссориться с Кирюшей.

— А ты зачем? Давай хорони себя дальше, А твой муженек споет “Сулико” на твоей могилке. Да еще лезгинку отчебучит.

— Как ты можешь так говорить? — испуганно зашептала она. — Заза — наш благодетель. Ты только вспомни, как он…