Затем конвою была передана икона и каждому казаку по маленькому тельному крестику. При выходе из церкви казаки были собраны и начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор Глазов обратился к ним с напутственной речью. Если просмотреть дневники нижних чинов за этот день, то можно видеть, какое сильное впечатление произвел на них этот молебен в присутствии всего начальства. Впервые им ясно стало, что путешествие их необыкновенно, что это не переход в Красносельский лагерь, а настоящий поход. «Сердца наши открылись, пишет грамотей Любовин, лейб-казак, обладатель прекрасного баритона, «жалко нам стало расставаться с товарищами, идти в те страны, о которых мы знали лишь понаслышке, или читали в учебниках»… «Молебствие, грустно расстаться, начальники наши прощались с нами», коротко и просто отмечает этот день здоровый Могутин, красивый бородач.

18-го октября я был вызван в главный штаб и здесь мне было объявлено, что я назначен начальником конвоя.

24 часа было в моем распоряжении на сборы и я приступил к мобилизации.

Всю ночь с 13-го на 14-е октября в конвое никто не ложился, стучали топоры, раздавался визг пилы. Одни ящики приносились из мастерских, их обделывали окончательно, приспособляли к вещам, укладывали, забивали досками, обшивали рогожей и надписывали. Люди работали весело и бойко. Не было и тени желания выпить на прощание, все были озабочены и заняты сборами.

Бледное петербургское утро осветило комнату, заставленную ящиками для далекого путешествия. Свежий осенний ветер дул по улицам, — бледное синее небо с обрывками облаков было тоскливо.

Минута от езда, очень тяжелая для провожающих — легче переносилась уезжающими. Толпа народа, собравшаяся к 3-м часам дня на Николаевском вокзале, сердечные пожелания, все это повышало настроение, разлука казалась не так заметной, мало думалось о будущем, все мысли были еще назади, в Петербурге. Однако, многие из казаков плакали. Это были слезы, вызванные исключительно волнением неожиданных и трогательных проводов…