- Человека любят не за ум, а за доброту. Ум расчетлив, а сердце отважно. Вот сейчас умишко мой подсчитывает обиды, выгораживает самолюбие: мол, презирает она.

И я подчиняюсь ему, поступаю мелкотравчато: хочется взять тебя за руки, никому не отдавать, а я тешу свое самолюбие - мол, пусть Катя заносится, пожалеет потом.

- Это от души?

- Я всегда от души...

- Ну, и я сознаюсь... такое накатывает иногда... хочется убежать... Пусть бы меня обманули... Похлопочите перед Чекмаревым: на фронт отпустил бы... неловко мне тут.

- Я сам прошусь на фронт - не отпускают. Афопя-то отпустил бы с радостью, да там, наверху, сказали: сиди не рыпайся.

- Трудно ладить с Чекмаревым?

- Природой мы с ним заданы в разных направлениях.

Полная несовместимость.

- И мне так кажется, Павел Павлович. Похлопочите, а?

- Если вместе пойдем, похлопочу. И я хочу, чтобы меня ранили и я бы умер на твоих глазах... Может, пожалела бы...

- Ты совсем мальчишка, ей-богу.

Эта поездка и разговор у родника сблизили Катю с ПРВЛОМ, и ей было непривычно радостно и тревожно. И казалось, что люди, и особенно Афанасий Чекмарев, заметят происходящие в ее душе изменения.

Остановились недалеко от кочегарки электростанции у товарного вагона обесколесенный, он был яамертво посажен на землю. Жили в нем женщины строители железнодорожной ветки от рокадной дороги к Волге.

Чекмарев - внакидку пиджак - сидел в тени вагона, на шпале, между двумя работницами. Как арбуз среди дынь. Будто всю жизнь сидел вот так, скрестив руки на груди под пиджаком.

- Павел Павлович, стыд-то какой: выехали раньше Чекмарева, а он уж тут. - Катя слезла с мотоцикла, торопливо одергивая подол юбки. - Что скажем, а?

- А ничего. Афанасию не повезло испить воды из родничка... Одно неловко - Федора тут, вон та, калмыковатая.

Федора - яркая, скуластая, с редкими оспинками молодайка - пристально вглядывалась в лицо Кати.