Гость безропотно кивнул головой в знак того, ч го повинуется, и близорукими глазами стал напряженно рассматривать старшего лейтенанта. Перед ним был худощавый и очень ещё молодой человек с нежным, почти необветренным лицом и широко расставленными, немного удивленными синими глазами. Русые волосы колечками спадали на высокий лоб, пока что не отмеченный морщинами. Воротник комбинезона был расстегнут, на белой шее билась точеная мраморная жилка. Нет, не было решительно ничего сурового и героического в облике этого юноши. Он смотрел куда-то высоко, будто там, за низкими сводами землянки, видел что-то такое, чего ге могли увидеть его друзья-однополчане. Тонкие длинные пальцы, пальцы не летчика, а, скорее, скрипача или пианиста, бережно держали книгу с оторванным переплетом, и голос у старшего лейтенанта был нежный, мягкий, задумчивый.

- "Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною... но первый стих остался в памяти:

Как хороши, как свежи были розы..."

Бутурлипцев читал негромко, отрешившись от всею окружающего. Казалось, он позабыл и о чадящем язычке огня в желтой артиллерийской гильзе, не видел знакомых потеплевших лиц, бревенчатого наката землянки, жесткой соломы на нарах. Он читал о том далеком и необыкновенно тонком, что, по всей вероятности, поразило его ум ещё в детстве. А за окном землянки металась пурга, слышался удаляющийся на запад гул артиллерийской канонады, рев запущенных механиками моторов, Бутурлинцев продолжал читать, а у людей оттаивали сердца.

- "Как простодушно-вдохновенны задумчивые глаза, как трогательно-невинны раскрытые, вопрошающие губы, как ровно дышит ещё не вполне расцветшая, ещё ничем пе взволнованная грудь, как чист и нежен облик юного лица! Я не дерзаю заговорить с нею, - но как она мне дорога, как бьется мое сердце!

Как хороши, как свежи были розы..."

Скрипнула дверь на ржавых петлях, в землянку ворвалось облако белесого морозного пара, и сухой голос дежурного по штабу объявил: