Опять я гляжу, как воды поглощают время. Руки мои тянутся к ним ударить широко и звонко сонную муть, чтоб эти широкие рыбы испуганно метнулись по озеру и вдавили б в свой мозг, какое оно, их царство маленькяе.

Нужно ли это?

Сегодня будем думать, что не нужно.

Я кладу руку на траву и стараюсь пальцами узнать ее цвет.

Я закрываю глаза, у меня ясно мелькает: мягкая, длинная, пахучая полоса - зеленая, уже, жестче - зеленовато-желтая, а вот эта, почти круглая, красная..

Я открываю глаза - круглая красная трава.

Нужно помнить - осень. В пальцах у меня круглая красная трава. Я ее ломаю и говорю:

- Осень.

Камыши темнеют. Они как нити, соединявшие облака и землю. Они как перегородка, закрывающая хозяина, перегородка в большой юрте.

Тело мое устает. Я подхожу к водам и умываюсь. Капли с моих рук тихо и тягуче, как мед, медленно всасываются озером.

В камышах свистят. Широкое копыто звучно чмокает у кочек. Я опускаю челюсть, рот у меня выпрямляется, и губы нарезают свист:

- Ссссс... сссс...

В камышах харкнули. Мягко шевеля крылом листья, взлетает над моей головой птица. Человек смеется:

- Чтобы те язвило!

Я вспоминаю палку, на которой лежал. Давлю ее каблуком.

- Лукьян, ты?

- Я, парень; птица, чтоб ее трафило, прямо в нос хвостом.

Ну, ты как?

- Готов.

Он наклоняется и, откинув гриву, шлепает коня в потную шею; вытирает пот о голенища и говорит:

- Садись рядом. Ишшут вас здорово, найдут - кончут.

Там, подале, я лошадь оставил, в аул Бикметжанки поедешь, знаешь?

- Нет. Где он, аул? Не знаю.

- Ну? Прямо валяй через степь, на солнце. Найдешь. Твои все тамотка, ждут.

Через степь - на солнце.