Решили, что я сама куда-то сбежала, таких случаев сколько угодно. Документы мне уже Семен делал, когда шестнадцать исполнилось, на другие фамилию и отчество, только имя мое осталось. Он и в школу меня под этой фамилией определял, у него в Министерстве просвещения кто-то из знакомых работает. Если честно, я тогда и не вникала в эти сложности, мне это не нужно было. Уже потом, когда я стала Надю искать, тогда у Семена все потихоньку и разузнала. Вот такие, Алена, дела, потерялись мы с моей сестричкой, и неизвестно, найдем ли когда-нибудь друг друга, – снова тяжело вздохнула Женя. – Но я надежды не теряю.

– А может быть, она тоже погибла при том пожаре? – осторожно поинтересовалась Лена.

– Нет, она жива, – твердо сказала Евгения и повернулась к Елене. – Понимаешь, Лен, я это чувствую. Ведь у близнецов существует незримая связь. Вот как у матери с ребенком, только у близнецов это в десять раз сильнее. Если бы она умерла, я бы знала это. Точно бы знала. Часто мне снится один и тот же сон: мы с ней качаемся на качелях, а рядом стоит наша мама. Потом я уже в интернате, в той комнате, где нас и застал пожар. Я вижу только себя, а ее не вижу, но знаю, что она где-то рядом и ей так же плохо и страшно, как и мне. Еще иногда мне снятся сны, как будто я – это она. Просыпаюсь, а вот здесь, – Женя приложила руку к груди, – больно, бесконечно тоскливо и хочется плакать. И я чувствую, что это не мое личное, а ее, Надино. Это ей сейчас больно и тоскливо. Это ей хочется плакать. Такие вещи очень трудно объяснить, их нужно чувствовать, – грустно проговорила Женя и вновь повернулась к зеркалу. Елена смотрела на подругу широко раскрытыми глазами, и на ее ресницах повисли слезинки. Она быстро их смахнула и, увидев, что смазала лак на двух пальцах, чертыхнувшись, принялась за ногти по новой.

Закончив макияж, Евгения бросила последний взгляд в зеркало на свое отражение и пошла к двери.