Это наше главное оружие, секретное, им владеет Германия, пока есть я. Только пока я есть. Пора, наконец, понять простую истину: Фюрер хорош не потому, что хорош, а потому, что есть, и он незаменим. Попрекают меня импровизаторством. Меня! Эти бумажные черви в мундирах, которые я же им и вернул. Я, "гефрайтер", "младший чин", вернул им генеральские, фельдмаршальские! Вернул Германии оружие. Но они все еще Клаузевицем живут, война для них - служанка политики, и только. А политика, по их книжечкам и понятиям, - наука всего лишь о возможном. О "возможном"! Тоже мне наука. Возможное я достану и без всякой науки. Весь фокус, чтобы добиться невозможного. Вопрос о жизни и смерти расы, а они - "возможное"! Не государства сегодня, а расы воюют - все против всех. Какие бы ни возникали союзы, коалиции. И должна победить и остаться одна-единственная. Разве возможно, чтобы одна-всех? Ну, а погибнуть германской, арийской расе - эту возможность вы допускаете? Ага, вас другое смущает: зачем кричать на весь мир, зачем объявлять наши конечные цели? Лишних врагов наживать. Пусть мир считает, что "Майи кампф", что угрозы истребить низшие расы - всего лишь аллегория, образное преувеличение...

Ну что ж, пусть так считает мир, если он боится, не умеет смотреть правде в глаза, мне в глаза смотреть. Но вы-то, вы, мои сподвижники и номера, вы, мои немцы, чего вам трусить? Мы еще только в начале дел и пути.

Не союзы, не коалиции страшно потерять. Их не было никогда у Германии - союзников надежных. Главное для нас не упустить время. И единственно важный союз - с Ними, с Могуществами. Значение имеет лишь то, что Они меня избрали и я с Ними. Я знаю, я-то знаю, что, прежде чем заметить меня, Глаза остановились на нем. На моем главном противнике. И за это я ненавижу его больше, чем за его большевизм, которым мой Йозеф пугает Европу и Америку. Они к нему присматривались, я это понял, примеривались, оценивали. Он объявился раньше, и там Азия, это ближе. Глаза на нем стояли, пока мы копошились на этом европейском полуостровишке - в своем Мюнхене, и когда даже Берлин не был наш.