Иначе — гибель. Гибель духовная, гибель творческая. Отсюда Болдинская осень с ее необыкновенным творческим взлетом.
Отсюда же и «Граф Нулин».
Туманный замысел этой поэмы зародился у Пушкина при перечитывании «Лукреции» Шекспира, он был связан с раздумьями Пушкина о путях истории, о роли личности, о месте случайности. «…Я подумал: что если бы Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? — читаем мы на клочке бумаги, сохранившемся среди пушкинских рукописей. — Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась, я не мог воспротивиться двойному искушению…»
Так из тревог, метаний, волнений сверкнула белозубая улыбка этой поэмы.
Он искал забвения в работе. Несколько дней спустя после Нового года приступил к очередной главе «Онегина». Ее открывают известные строки:
Но это ведь картина запоздалой зимы, зимы 1821 года, поздний приход которой подтверждают тогдашние месяцесловы и календари.
Зима 1825/26 года была обычной, не ранней и не поздней. В канун лицейской годовщины, 19 октября, Пушкин описал приметы надвигающейся осени — листопад, иней, утренние заморозки: «Роняет лес багряный свой убор, сребрит мороз увянувшее поле». Как сообщает месяцеслов, Нева в тот год стала в ночь на 25 ноября. Все рассказы о событиях 14 декабря рисуют зимнюю погоду, зимний пейзаж.
В том, что Пушкин описал в «Онегине» мягкую, слякотную зиму со снегом, выпавшим только в январе «на третье в ночь», с поздним первопутком, с природой, заждавшейся наступления морозов, как и в «Графе Нулине», сказалось накипевшее в его душе желание забыться, уйти от сегодняшнего дня с его бередящими мыслями, мучительными чувствами.