Только розы шип больно уколет — В вожделенье любовь обратит. Ночи пылкие, муки рассветные, И любовь, что берет под контроль Весь жар плоти, всю скорбь безответную… Тяжко душу гнетет злая боль.

И особенно:

Есть грехи, что еще не изведаны, Есть дела, что восторги сулят. Чем потешиться новым, неведомым? Где взять страсти для ночи и дня? Бессловесной мольбой зачарована, Жизнь проносится палой листвой, И неслыханной пыткою новою Стал немыслимых прописей строй.

Если бы у всех девочек обнаруживалась нимфическая ("т. е. демонская") сущность, утверждает Гумберт, то "мы, посвященные, мы, одинокие мореходы, мы, нимфолепты, давно бы сошли с ума", поскольку такие девочки полны "неуловимой, переменчивой, душеубийственной, вкрадчивой прелести". После Аннабеллы "отрава осталась в ране", и в тюрьме Гумберт объясняет:

Я пишу все это отнюдь не для того, чтобы прошлое пережить снова, среди нынешнего моего беспросветного отчаяния, а для того, чтобы отделить адское от райского в странном, страшном, безумном мире нимфолепсии. [с. 167]

Он считает, что избранный им мир — это рай, "небеса которого рдели как адское пламя" (с. 206).

Рассмотрев с этой точки зрения выбор полного имени героини, мы увидим ту же прихоть в выборе любимого имени Гумберта. Единственную литературную Лолиту,

Представить только! Каждую часть ее тела — каждый сантиметр кожи — трогают, давят, трут и пачкают руки, животы, ляжки, губы пьянчуг! Ее цветок оскверняют, омывают, вновь оскверняют, вновь омывают, обрабатывают, осматривают! <…> Ах, Андре! Андре! (Плачет навзрыд.) Ее уста, созданные для песен, для слов любви… терпят похоть скотов, безумцев, старикашек, извращенцев!

Разумеется, в определенном смысле Гумберт — извращенец, безумец и (для Ло) старикашка. Столь явное сходство склоняет меня к мысли, что Ленорманова шлюшонка тоже принадлежит к сонму тех парных звездочек, что мерцают над плечом Лолиты Гейз.



22 из 103