Творчество Кафки много раз пытались истолковать именно как такое освобождение, благо в той же записи 1913 года дальше сказано, что избавиться от химер, овладевших сознанием, совершенно необходимо, "для того я и живу на свете". Но если и вправду проза была для Кафки попыткой подобного "вытеснения", результатом оказалась неудача, потому что читателям дневников это видно слишком отчетливо - никакой сублимации не произошло: комплексы, терзания, страхи только усиливались у Кафки с каждым прожитым годом и тональность записей делалась лишь все более драматической. Хотя капитуляции не было. Просто с каждым годом Кафка все несомненнее убеждался в том, что по всему своему человеческому складу он, на фоне окружающих, другой, что он существует как бы в иных измерениях, в иной системе понятий. И что вот это, собственное, есть магистральный сюжет его жизни - стало быть, его прозы тоже.
Он ведь вправду другой во всем, вплоть до мелочей, точно, если приглядеться, его ничто не сближает и не роднит хотя бы с теми, кто сыграл действительно большую роль в его судьбе, как тот же Брод, или Фелица Бауэр, с которой было две помолвки, обе расторгнутые, или чешская журналистка Милена Есенская. Тягостная ситуация, которая постоянно вызывает у Кафки приступы отвращения к себе или неодолимое чувство полной безнадежности. Он несмело пытается бороться с собой, пробует взять себя в руки, но то и дело такие настроения овладевают им настолько сильно, что от них уже нет защиты. И тогда появляются записи, говорящие сами за себя, как вот эта, относящаяся к октябрю 1921-го: "Все фантазия: семья, служба, друзья, улица; все - фантазия, более или менее близкая, и жена - фантазия; ближайшая же правда только в том, что ты бьешься головой о стену камеры, в которой нет ни окон, ни дверей".