Может быть (сомнения, полезные для мемуариста), эти всплывающие со дна памяти мелочи – издержки дотошности? Думаю, все-таки нет. Тут – причина, которую вскользь сформулировал Давид Самойлов, рассказывая о застольях своей послевоенной молодости:

Но Окуджавы не хватало и ему самому, Окуджаве. Его самые первые песни, стыдящиеся не только пафоса, но и лирики (не зря, не зря были отправлены в забвенье песенка о Тверском бульваре или та, тбилисская), даже они, имитировавшие непритязательное балагурство, уже не могли ужиться с «таш-туши».

Словно бы и неловко представать фигурой, прикосновенной к истории, но вышло, что именно я оказался первым слушателем многих песен Окуджавы, которые из него поперли. Сочинял он их по большей части на службе, а сочинив, немедленно вызывал меня в коридор, где на клеенчатом учрежденческом диване я и узнавал тексты «До свидания, мальчики…», «Не бродяги, не пропойцы…», «Часовые любви», «Шарик летит…», «За что ж вы Ваньку- то Морозова…», «Ребята уважали очень Леньку Королева…». Правда, сперва и он был Ванькой, но я воспротивился: «Назови лучше Витькой. Ванька – имя какое-то не городское» (сегодня бы догадался сказать: слишком знаковое). И Булат согласился, однако потом появился Ленька, что, разумеется, лучше. А почему – лучше? Только ли благодаря перекличке двух «л»: Ленька Королев? Не знаю. Тут все – тайна, загадка…