Вон он, этот пригорок...

Сейчас за кустами станет виден первый деревенский двор с домом, где жили дед Никанор и бабка Пелагея. Сейчас... Сейчас... Потом покажется дом Бобковых. За ним - Ляховых. Надо только миновать эти кусты и подняться на пригорок... Сейчас...

Поскорее бы увидеть свой дом!

Коля выполз на пригорок и... остановился, ничего не понимая.

Там, где должна была быть деревня, её не оказалось. Не было дома деда Никанора и бабки Пелагеи, не было дома Бобковых, дома Ляховых, и дома его дедушки и бабушки тоже не было. Там, где раньше стояли эти дома, теперь торчали одни чёрные, закопчённые печи, а вокруг них в сером пепле валялось то, что не могло сгореть, - железные погнутые кровати, помятые самовары, разбитые чугунки, обломки швейных машин. И ни одного живого человека.

Стояла тяжёлая тишина, какая может быть, если плотно зажать ладонями уши. Ни звука, ни голоса, ни скрипа - ничего.

И вдруг Коля услышал быстрые, глухие удары - тук-тук, тук-тук, тук-тук!.. Это стучало его сердце. Как тогда, когда он в первый раз прыгал с парашютом.

Потом Коля услышал тяжёлое дыхание своих товарищей, они втащили сюда на пригорок пушку и теперь молча смотрели на то, что когда-то было деревней.

Неожиданно они услыхали человеческий голос:

- Сынки...

Сначала солдаты не видели никого.

- Сынки, тута я...

Теперь они разглядели старика. Он лез к ним из подвала.

Дома фашисты сожгли, но остались ямы погребов, и в одной из таких ям прятался дед Савелий.

Николай Яковлевич узнал его сразу, хотя тот очень похудел и зарос седой щетиной.

- Дядька Сава, - негромко спросил Коля, - это ты, что ли?

Дед вздрогнул. Никто из этих молодых солдат не мог знать, как его зовут. Он обвёл всех покрасневшими от дыма глазами и вдруг часто заморгал.

- Миколка?.. - неуверенно проговорил он, и из глаз его потекли слёзы. Дед Савелий потрогал солдата худыми пальцами, будто не верил, что перед ним стоит живой Коля Исаев. - Миколка... - всхлипнул старик и приткнулся к плечу солдата.