Оттуда, из-за моста, должна приплыть бабушка. Что только будет! И зачем я так сделал? Зачем послушался левонтьевских? Вон как хорошо было жить. Ходи, бегай, играй и ни о чем не думай. А теперь что? Надеяться теперь не на что. Разве что на нечаянное какое избавление. Может, лодка опрокинется и бабушка утонет? Нет уж, лучше пусть не опрокидывается. Мама утонула. Чего хорошего? Я нынче сирота. Несчастный человек. И пожалеть меня некому. Левонтий только пьяный жалеет да еще дедушка - и все, бабушка только кричит, еще нет-нет да поддаст - у нее не задержится. Главное, дедушки нет. На заимке дедушка. Он бы не дал меня в обиду. Бабушка и на него кричит: <Потатчик! Своим всю жизнь потачил, теперь этого!..> <Дедушка ты дедушка, хоть бы ты в баню мыться приехал, хоть бы просто так приехал и взял бы меня с собою! >

-Ты чего нюнишь? - наклонился ко мне Санька с озабоченным видом.

- Ничего-о-о! - голосом я давал понять, что это он, Санька, довел меня до такой жизни.

- Ништя-ак! - утешил меня Санька. - Не ходи домой, и все! Заройся в сено и притаись. Петровна видела у твоей матери глаз приоткрытый, когда ее хоронили. Боится - ты тоже утонешь. Вот она как запричитает: <Утону-у-ул мой дитятко, спокинул меня, сиротиночка>, - ты тут и вылезешь!..

- Не буду так делать! - запротестовал я. - И слушаться тебя не буду!..

- Ну и лешак с тобой! Об тебе же стараются. Во! Клюнуло! У тебя клюнуло!

Я свалился с яра, переполошив береговушек в дырках, и рванул удочку. Попался окунь. Потом ерш. Подошла рыба, начался клев. Мы наживляли червяков, закидывали.

- Не перешагивай через удилище! - суеверно орал Санька на совсем ошалевших от восторга малышей и таскал, таскал рыбешек. Парнишонки надевали их на ивовый прут, опускали в воду и кричали друг на дружку: <Кому говорено - не пересекай удочку?!>