Куйбышев, который произвел на меня впечатление порядочного человека, заявил мне, что я могу ехать, но он просил меня пробыть ‹в Москве› еще несколько дней и принять участие в Совещании по гелию, которое на днях ‹должно было› состояться в Кремле под его председательством.

Я согласился, конечно. Еще 3-4 дня пришлось ждать. Перед этим я был на гелиевом Совещании в Госплане (под председательством Сыромолотова, одного из убийц царской семьи

Возвращаясь к куйбышевскому совещанию, я увидел там многих из тех лиц, которые были немного недель тому назад в Госплане. Мое появление произвело сенсацию; но кроме них здесь было много важных чиновников и дельцов, среди которых огромное большинство были евреи, мне незнакомые. Некоторые из них держали себя комично важно. Один из них (фамилию которого не помню) погиб во время воздушной катастрофы - какой-то заместитель наркома. Я здесь защищал ту же точку зрения о необходимости гласности в вопросе о гелии, указывая, что при отсутствии критики работа идет неизбежно ухудшаясь и сводится на нет. В заключительном слове Куйбышев присоединился к моему мнению, но ничего из этого не вышло.

Я помню, что в 1932-1933 ‹годах›, когда я был за границей, меня поразило в заграничной эмигрантской печати малое влияние, которое в ней занимал голод ‹в нашей стране›. И близкие мне ‹люди› этого не сознавали. Иностранные корреспонденты в Москве указали на это много позже.

Перед отъездом из-за границы я получил трогательное прощальное письмо от Фед. Изм. Родичева

Когда мы приехали в Прагу, незадолго перед этим умерла Анастасия Сергеевна Петрункевич - один из наших друзей, наиболее близких и дорогих. Иван Ильич ‹Петрункевич› умер раньше. Есть его «Записки» (и у меня) интересные