Сейчас еще не оправился.

24 апреля, утро. Четверг.

Судьба Тихоновича

Николай Николаевич - сохранившийся, здоровый старик, мой старый ученик. В последние годы работал как геолог. Сейчас он имеет право жить за районом Москвы. В Москве он имеет комнату в квартире жены - в Черемушках. Служит в тресте.

25 апреля, утро. Пятница.

Тихонович кочует для ночевки ‹в Москве›, обычно спит с кем-нибудь. Иногда много ‹людей› в комнате. Имея комнату в Черемушках, не может там пока прописаться.

Любопытно, что помощник Берия, к которому он обращался за помощью, его знакомый и товарищ по заключению в лагерях. Он и в лагере был на особом положении: за ним ходил «штатский», а не солдат, - но он находился на положении заключенного. Тихонович говорит, что он вполне понимает ‹его› положение, но пока сделать ничего не может.

Растущее недовольство.

Шоферы - «добровольно» - сравняли свою оплату по предложению Шверника, которое было проведено как будто решением собрания. Никто не решился протестовать. Часть шоферов получала 800 ‹рублей›, а теперь все будут получать 500. Мой шофер (Николай Никифорович Свережевский) вместо 800 ‹будет получать› - 500. Примерно пополам. Но с семьей на 500 жить, как жили, нельзя. А наряду Шверник и в ‹его› окружении получают много. Проведено сразу, без всякой подготовки.

Все непрочно. И полное недоумение о японском пакте
26 апреля, утро. Суббота.

Второй день все покрыто снегом, все крыши и улицы. Держится немного ниже нуля. Чрезвычайно поздняя весна.

Физически все-таки чувствую себя не первый сорт. Но мысль работает хорошо.