Динкевич вошел в сонькино купе с букетом Цветов:

— Прислала тетушка, со своей клумбы! Она молит за вас Бога, графиня Софья Ивановна!

…У Соньки тряслись поджилки, каждый раз при звуке шагов в коридоре вагона, у нее сжималось сердце: «Не за мной ли?» Но все на этот раз обошлось благополучно.

На площади Николаевского вокзала в Москве десятки извозчиков предлагали свои услуги:

— Уважьте лошадок, барыня! За двугривенный с ветерком на край света домчим! Не конь — черт в упряжке! На ходу, право слово, искру из булыжников кажинный раз высекает. У него одна нога здеся, а вторая на Басманной! Садись, испытай себе в удовольствие!

— Гись, бестолковые! — раздался грозный посвист. — Милости прошу, графиня! — к барыне подлетела дорогой работы изящная лакированная коляска, запряженная парой сильных каурых жеребцов. Кучер в белой шляпе с высокой, раструбом, тульей, соскочил с козел, откинул ступеньки и помог барыне взойти вовнутрь. Это был давно разыскиваемый за воровство и мошенничество румынско-подданный Хуня Гольдштейн. Лошадей он взял под залог в прокатной конторе. Помог он подняться в коляску и Динкевичу. Последний сказал:

— Братец, поезжай-ка на Арбат. Там в номерах моя семья остановилась.

Часа через полтора, взяв уличного лихача, продавцы и покупатели подъехали на двух колясках к большому двухэтажному дому с каменным цоколем и мезонином. На воротах блестела золотом табличка:

Графиня Софья Ивановна Тимрот

Гости с трепетом и восхищением разглядывали бронзу, фарфор, новые бархатные портьеры, глубокие мягкие кресла, кожаные диваны, старинные книги в шкафах, громадные картины на стенах.