И я, в ужасе за Беллу Григорьевну, начинаю заверять, что никогда с такими просьбами к ней не обращался, и она меня на такие просьбы никогда не провоцировала, и рукописей, интересных для Запада, у меня нет и быть не может, а если бы и были, я бы их туда не послал, а если бы уж приспичило, так не к Клюевой бы обращался, поскольку знаю ее как исключительно порядочного и не склонного к антисоветизму человека…
Интересовала их, естественно, и моя личная жизнь. Юношеские альковы, вероятно, тоже могут представлять опасность для занимающей шестую часть суши державы, если лежать в них не с поллитрой, а с пером и бумагой — и потому входят в необъятный перечень обьектов, опекаемых стражами великих завоеваний. "С родителями вашей подруги у вас идеологические расхождения? Вы пытались вести в той семье антисоветскую агитацию?”
Что вы, мою повесть ни она, ни они не читали, политических разговоров я с ними никогда не вел… (А то бы, дескать, они мне дали бы надлежащий отпор, вы уж не сомневайтесь!)
Интересовали их и творческие планы мои. Ну, тут ответ обкатанный, какая литература, гражданин начальник, диссертовину защищать надо!
Особо вставал — именно вставал, несколько раз вставал, и еще назавтра, и еще на послезавтра — вопрос о семинаре перевода с восточных языков. Эта настойчивость довольно достоверно, как мне кажется, проливает свет на мотивы, по которым мои собеседники — пусть и без особого пыла — старались в ту осень сделать из мухи слона.
Семинар художественного перевода с восточных языков при СП, состоявший в основном из молодых сотрудников нашего же института, создал и до самой своей безвременной смерти возглавлял Борис Борисович Бахтин, китаевед и писатель, личность весьма яркая и что называлось— крутой диссидент.