Но всякий раз, как только он опускался на узкую железную кровать, на мочальный матрац, на тощую казенную подушку, на эти детдомовские постельные принадлежности, его кругом обступали ребята со своими одинаковыми и в то же время такими непохожими судьбами. И во сне они не оставляли его. Они всегда были вокруг него и вместе с ним. И ему казалось порой, что не было у него иной жизни и что он вечно жил в этом доме, с этими неведомыми ему когда-то заботами и делами. Но не приходилось ему еще ни разу заботиться о мертвых детях.
Как нелепо - мертвый ребенок! Мертвый Гошка Воробьев, человек, не успевший даже вырасти!
"Гошка. Как же это будет по-людски-то? Георгий? Да, Георгий. Георгий Победоносец - святой, помнится, такой был, Фу, какие глупости в голову лезут!"
Где-то старательно выводят имя Георгия на фанерке детдомовские художники, навострившиеся писать лозунги к 7 Ноября и к Первому мая. Они, чего доброго, на дощечке напишут: "Гошка Воробьев" - и добавят еще какую-нибудь от сердца идущую чушь. Надо подняться и дать эскиз, нарисовать на бумаге. А то художники так изобразят, так разрисуют...
Пусть только перестанут дрожать руки, пусть немножко приотступит дрема. И тогда он напишет.
Чего же он напишет? Родился, умер никому не известный Георгий. И ребята будут удивляться - какое у Гошки звучное имя! Но не будут удивляться тому, что он так мало жил на свете, этот Георгий, Гошка Воробьев.
Воробьев появился в Краесветском детдоме осенью, с последним пароходом. И не один. Еще с пути следования капитан парохода известил краесветскую милицию телеграммой о том, что на борту его судна пиратничает группа беспризорников, и просил принять меры.
"Группа" вывалилась с парохода в составе шести человек. Первым шел, бодро постукивая костылем, Паралитик.