Не надо, чтобы ребята видели слезы, - и так же тихо и печально добавил: - Будьте здесь. В комнату никого не впускайте. Я пойду звонить. Нужно, чтоб Гошу увезли в городской морг. Здесь ему, к сожалению, нельзя... - Еще постоял, не зная, что сделать и что сказать, будто стеснялся просто уйти, а должен был, как всегда, распоряжаться всем тут, все направлять.

Видя, что у него побледнело межбровье, и бледность пошла по всему лбу, и что он снова лезет в карман и начинает вынимать футляр с очками, тетя Уля пришла ему на помощь:

- Идите с ребятами управляйтесь, а здесь дело бабье, - и кротко вздохнула: - Родить, хоронить да ранетых и обиженных оплакивать - наша женская работа. Господи, прости раба Твово малово, новопреставленного.

Под ручеистый, нервущийся говорок тети Ули, в котором ее женские мысли и мимоходные точные распоряжения смешивались с молитвами, Репнин вышел, тихо притворив дверь.

Ребят в коридоре не было. Все они толпились в столовой, кто в чем.

Валериан Иванович постоял, оглядел всех. Воспитательниц здесь не было - тоже куда-то схоронились.

- В нашем доме несчастье, - глухо начал Валериан Иванович. Никто не шелохнулся. Кучка ребят была тесна и кротка. "Мало детей почему-то? Когда врассыпную бегают, орут - больше кажется". - Нужно всем одеться, привести в порядок постели, прибрать в комнатах. Несчастье - это удел взрослых... Я хочу сказать - дело взрослых, - поправился Валериан Иванович и замолк. Так были нелепы слова, которые он говорил. Но куда деваться? Нужно было что-то делать, что-то предпринимать. - Друзья мои... - как будто сызнова начал Валериан Иванович, впервые в жизни назвав ребят друзьями, и заметил на лицах старших изумление. "Что я говорю? Зачем?"

Чувствуя, что запутался, Валериан Иванович рассердился на себя и сделал ту непоправимость, которую уже никогда не мог простить себе потом:

- Словом, всем завтракать и отправляться в школу. Воробьева отвезут в морг и похоронят.