Невыносимо унылый и холодный — под стать погоде — голос трубы был различим от самых ворот, где царило нездоровое, учитывая назначение этой обнесенной высоким каменным забором территории, оживление.

Она закурила и огляделась. Высоцкий слишком аккуратен, причесан и рекламен. Квантришвили слишком помпезный. Золотой ангел за золотой изгородью и вовсе не производит впечатления надгробного изваяния — в сияющих своих ризах он смотрится огромной рождественской игрушкой. И только ветхая, вся в коросте трещин и известковых струпьев часовенка у края аллеи напоминает о прежних умных и уютных, смирных временах.

Она пошла к конторе, возле которой громоздились строительные вагончики.

Лупа сидел на крылечке и сонно курил. Длинная изящная сигарета с золотым ободком («Данхил»? — предположила она) в руке человека, одетого в линялый ватник, бесформенные ватные штаны и заляпанные глиной сапоги, выглядела достойным знаком новейших времен. Впрочем, и прежде гробокопатели были не самыми бедными гражданами.

Лупа поднял на нее свои желтые навыкате глаза, выплюнул сигарету и пнул ногой один из похоронных самокатов.

— Садись, прокачу. — Он засмеялся, обнажив острые, гнилые зубы. — С ветерком. По старой дружбе.

— Почему бы нет? Но бывшим одноклассникам положена скидка. Столько лет на соседних партах… А какой у тебя тариф за километр? Задрал, наверное, цены?

Она подняла голову, Ветер шел по верхам, трепал мощные кроны старых деревьев и вплетал в них голос невидимой трубы.