На другой день мама опять ушла на завод. Вернулась уже затемно.

— Эшелон все же будет, — сказала она, ставя на стол посуду. И больше ни слова.

А на следующий день мама вернулась домой рано.

— Не мы одни, сынок. Полон город людей. Не пропадем, — сказала она.

Я все понял… За окнами слышался далекий гром.

В этот день фашисты вошли в Ростов. А на другой день я их увидел…

Мы с мамой сидели дома. Радио молчало. Время будто остановилось. И вся жизнь — тоже.

Мама вдруг заплакала.

— Был бы жив твой батя, разве б так было? — запричитала она, потом замолчала и зло сказала: — Полез в огонь, ему больше всех надо было.

— Не говори так, — сказал я и обнял ее.

Она судорожно обхватила меня руками:

— Прости меня, дуру, прости, сыночек…

Понемногу мама успокоилась.

Я подошел к окну и увидел… Трое — в зеленых шинелях, с автоматами на груди — стояли возле дома Пал Самсоныча, где теперь жила большая семья погорельцев. Фашисты смотрели по сторонам, разговаривали, смеялись. Может, мне это мерещится? Я прошелся по комнате и снова вернулся к окну — фашисты все еще стояли на прежнем месте. Один из них, поставив ногу на скамейку, шнуровал ботинок. Потом они направились прямо к нашему дому.

— Мама, они к нам идут, — крикнул я шепотом и, отпрянув от окна, сел рядом с мамой на кровать.

Один фашист остался на улице, а двое зашли в дом.

— Здравствуй, рус, — сказал один из них.

Мы промолчали. Они, не обращая на нас никакого внимания, деловито осмотрели комнату. Немец обратился к маме:

— Кто ты есть? Где работать?

— На заводе… работница, — тихо произнесла мать.

— Ам верк, — сказал немец второму.

Тот ухмыльнулся и, глядя на маму, сказал:

— Пролетариат. Гут.