А Дуся, между прочим, еле довез эти утки! Он, между прочим, очень дурственно себя чувствовал после маменькиного юбилея, потому что упился, как еще ни разу в жизни. За ним всегда следила маменька, а тут она отвлеклась на гостей, ну и… Ой, да что там вспоминать, чудно время провел. Правда, теперь вот голова… Вроде девчонки давали какие-то таблетки, даже разводили какую-то муть в стакане, но организм Евдокима упрямо не хотел работать как надо. А потому Дуся валялся в кладовке на старых матрасах и тихонько стонал, наплевав на все вопли Анны Кирилловны. Но и сестра-хозяйка не сдавалась — она уже давно знала все Дусины тайники, и сейчас беззастенчиво ввалилась в кладовку и завопила:

— Дуся! Бесстыжие твои глаза!! Куда, я спрашиваю, утки подевал?!!

— Ну куда-куда… понятно же, осень надвигается, вот они собрались в стаи и улетели… — бурчал Дуся хмуро, поднимаясь с матрасов.

— Очень смешно! — покривилась сестра-хозяйка. — Смеется он! И ему наплевать, что без уток наш роддом не выйдет в передовики района! Лежит он здесь, как… А ну поднимайся!!!

— Да чего орать-то?! — окончательно проснулся Евдоким. — Никуда ваши утки не подевались. Я их привез, а баба Люба, Ефремовна и тетка Зина их по этажам растащили!

— Погоди-ка, дай запишу… — быстренько достала из кармана блокнотик Анна Кирилловна. — Говоришь, баба Люба…

— Да куда они денутся? Не домой же их упрут!

— Вот ты, Дуся, в хозяйстве, как рыба замороженная — только глаза можешь таращить! «Не упрут»! А я в прошлом месяце бачок списала! Посадила в тот бачок розу китайскую, на втором этаже поставила! И что ж ты думаешь? Наша баба Люба ее домой вместе с бачком уперла! Ну ты скажи! Я все думаю — как?!! Ведь такая тощенькая старушка, в чем жизнь-то теплится, а поди ж ты! А ты говоришь — утки! Из них знаешь какие кактусятницы получатся!