Демон не раскаялся, не смирился перед Богом; для этого он был слишком горд, слишком считал себя правым. Не его вина, что душа его такая двойственная; Творец его создал таким и обрек его на неодолимые мучения. К Нему надо взывать, Его вопрошать о смысле этой душевной пытки. Веяния грозного рока должен был ощущать Лермонтов в безнадежности своих стремлений к цельности к слиянию обоих начал. Отсюда мотив богоборчества, титанизм, "гордая вражда с небом", не прекращающаяся в продолжение всего первого периода и захватывающая часть второго. Этой гордой враждой одержимы чуть ли не все герои произведений первого периода. "Если Ты точно Всемогущ, -- спрашивает Юрий в "Menschen und Liedenschaften", -- зачем Ты не препятствуешь ужасному преступлению -самоубийству? Зачем хотел Ты моего рождения, зная про мою гибель?" И он заявляет дальше с гордостью человека, который и хотел бы да не может смириться: "Вот я стою перед Тобою, и сердце мое не трепещет. Я молился, не было счастья; я страдал, ничто не могло Тебя тронуть". Еще громче звучит этот протест против Творца в устах Арбенина из "Страшного человека": у него он поднимается до полного разрыва с Ним, до демонского богоотступничества. "Нет в Нем отныне ни любви, ни веры. Бог Сам нестерпимой мукой вымучил у него эти хулы. Бог виноват! Пускай гром упадет в наказание на его непокорную голову! Он не думает, чтобы последний вопль погибающего червя мог Его порадовать", -- так кончает он горьким сарказмом в безнадежности отчаяния. Азраилу тоже кажется, что он сотворен, "чтобы игрушкою служить", и он тоже горько вопрошает Всесильного Бога: зачем Он его сотворил; ведь Он мог знать про будущее. "Неужели Ему мил его стон?" Проклинает, наконец, Божье владычество и Вадим, "проклинает в час своей кончины за то, что Бог проклял его в час рождения". Таков тяжелый внутренний опыт Лермонтова, который все более и более обостряется по мере приближения ко второму периоду его творчества.