Три четверти немецких самолетов поворачивают назад, увидев огненное кольцо зенитного огня или услышав первую очередь истребителя. Немецкие летчики были куда смелее, когда они расстреливали на полях Иль-де-Франса и Турени беззащитных беженцев. Горят леса — это гитлеровцы скинули свой груз.

Не знаю, доносят ли они начальству, что бомбы упали не на Московский Кремль, но на леса и болота? Мне кажется, что немецкие сводки составляют не военные, но доктор Геббельс — чувствуется его перо.

Молодой летчик Васильев вчера сбил «юнкерса». С аэродрома видали горящий самолет. Строительные рабочие подтверждают: «Вон туда упал — в лес…» Но самолета не нашли, и в нашей сводке сказано восемь, а не девять. Васильев говорит: «Обидно — пока его найдут в лесу… Не за себя — мне все равно. Обидно, что не сказано девять. Ведь всем приятней прочитать девять, а не восемь…»

Деревенские девчонки пошли за ягодами и напали на остатки сгоревшего немецкого бомбардировщика. Это не тот, что сбил Васильев, другой. Неизвестно, кто его прикончил. Его не включили ни в какую сводку. Вот серебряный портсигар, а в нем записка по-немецки: «Третья бомбардировка Крита…» Не знаю, зачем немецкий летчик засунул эту бумажку в портсигар.

И снова телефонный звонок. И снова вылетает истребитель. И снова бой. А звезды бледнеют. Гуще белый туман. Холодно. Потом показывается очень большое красное солнце. Трудовой день кончился. Летчики моются, спят, слушают голоса полевых птиц.

Мы возвращаемся в Москву. Дымят трубы. Несутся автобусы. Заливают асфальтом воронки бомб. Москва живет трудной, но высокой жизнью.

1 августа 1941 года

Красивая тридцатилетняя женщина. Круглое лицо, большие серые глаза, звучный грудной голос. Она настороже: не нужно ли где-нибудь вмешаться.