А на дворе-то после стуж такая же кипит починка.

Это ему принадлежат такие строчки:

Спозаранок мой рубанок, лебедь, лебедь мои ручной, торопливо и шумливо мною пущен в путь речной, Плавай, плавай, величавый, вдоль шершавого русла, цапай, цапай цепкой лапкой струи стружек и тепла!

Это писал Казин тогда, когда он еще не был «культурным», но позднее он занялся «усвоением культурного прошлого» и сейчас уже ходит в пушкинианцах. Теперь ему некогда писать о близком: впору разрешать мировые вопросы…

А. Безыменский первый из поэтов заговорил о конкретных, о своих, об именованных вещах. Не «шапки» вообще, а Безыменского шапка; и «валенки» Александра Безыменского, и «партбилет» его, а «Петр Смородин», секретарь комсомола — настоящий Смородин. И вещи, нужно отдать справедливость Безыменскому, расцветают, побывав в его руках, по-новому. Они даже имеют свойство отсвечивать иногда мировым Октябрем. Этому, пожалуй, не поверят планетарные товарищи, но — это так.

Кто о женщине. Кто о тряпке. Кто о песнях прошедших дней. Кто о чем. А я — о шапке, Котиковой, Моей. Почему в ней такой я гордый? Не глаза ведь под ней, а лучи! Потому, что ее По ордеру Получил.

А дело было в девятнадцатом, в окопах. («В этот день мы без пуль покорили восставший девятый полк»).

Да, о шапке… И вот оттуда Голодранцем в Москву припер. И в Цека получил, как чудо, Ордер На «головной убор».