Впрочем, по нашим сведениям, за последние сутки в Будапеште самосудов больше не было.
ЖУРНАЛИСТ
Разговор с H. Н. в его редакционном кабинете, куда только что поставили пишущую машинку и провели телефон. Из большой соседней комнаты доносятся голоса — там собрание журналистов, бывших политзаключенных.
С H. Н. мы познакомились вчера у Дудаша. Странно было в свите атамана встретить человека со значком польско-венгерской дружбы на лацкане, почти в совершенстве говорящего по-польски. Он помог нам провести интервью, после чего — всё еще в присутствии «вождя» — добавил по-польски:
— Я переводил всё, что он говорил, я работаю в его газете, но это не значит, что я во всем с ним согласен.
Это звучало довольно загадочно, но мы ничего не решились спросить.
В коридоре H. Н. рассказал, откуда он знает польский. В войну он во Львове дезертировал из венгерской армии и вступил в АК. В Будапешт вернулся... ярым полонистом. Сотрудничал с нашим посольством, перевел несколько романов. Потом это оборвалось, но H. Н. по-прежнему интересуется Польшей, читает нашу прессу. Знает даже, о чем у нас идут дискуссии.
Это всё из вчерашнего разговора. Сегодня мы с ним наедине в его редакционном кабинете. H. Н. разливает по стаканам слабое фруктовое вино.
— И это-то еле раздобыл. С самого начала восстания у нас сухой закон.
Я знаю — еще ни разу не встретил в Будапеште пьяного венгра.
H. Н. опрокидывает стакан одним глотком и говорит:
— Вы вряд ли догадываетесь, почему я хотел говорить с вами. Я вас знаю. И знаю, что вы коммунист.
Пауза. H. Н. продолжает:
— Я тоже коммунист.
— Так чего же вы у Дудаша?
— Об этом я и хотел поговорить. Я хочу спросить: что бы вы сделали на моем месте? Имея возможность руководить важным отделом в такой газете, влиять на ее характер — посчитали бы вы это недостойным коммуниста, отказались бы? Или же, придя к выводу, что игра стоит свеч...