Дальше шла лестница, на которой элеган!ные офи­церы и одетые в форму активисты проверяли про­пуска. Конечным пунктом был многоярусный зал заседаний, окруженный бесчисленными галереями, — здесь на множестве языков произносились длинные речи в защиту мира. При слове «Сталин» мы все под­нимались, яро скандировали два энергичных слога и аплодировали собственному энтузиазму, пока не опу­хали ладони...

Сейчас парадный вход заперт и глух. Другого мы, как ни бьемся, не находим. Мы уже готовы уйти, как вдруг неслышно подъезжает машина. Кшиштоф хвата­ется за дверцу и принимается по-французски объяснять сидящему рядом с шофером, что мы польские журна­листы и хотим попасть в парламент, поговорить с кем-нибудь из членов правительства. Пассажир — невысокий, моложавый брюнет — улыбается:

— Par exemple, avec moi?

Через минуту мы уже в парламенте.

В ПАРЛАМЕНТЕ

Нашего собеседника зовут Геза Лошонци. Извест­ный деятель левого крыла коммунистов, он долгие годы был отстранен от дел и подвергался преследова­ниям. Только теперь он стал государственным мини­стром и членом узкого кабинета правительства. С легкой иронией он сообщает, что у него еще ни помещения, ни секретарши и вообще он не блестя­ще знает здание, куда нас привел. Вместе с ним мы довольно долго блуждаем по мрачным коридорам, полным пурпура и позолоты в стиле начала века. В этой покинутой людьми императорско-королевской роскоши что-то и жуткое, и гротескное. Ковры глу­шат шаги. Кажется, повернешь голову и увидишь, как некто бесшумно крадется за нами. Человек? История?

Но вот большая, освещенная, прокуренная комна­та. Здесь и в двух соседних кабинетах работают члены правительства, а с ними несколько писателей и журна­листов. В комнату постоянно кто-то входит: то солда­ты, не вытягивающиеся по стойке смирно, то рабочие со списками требований на тетрадных листочках, то небритые студенты. Никто не спрашивает про­пусков, никто не говорит: «Сейчас узнаю, примут ли», — каждый идет прямо к тому, с кем собирается гово­рить.