Ужасна эта боль старого человека, который всю жизнь отдал идее, а на склоне лет обнаружил, что был сообщником преступников.

— А они? С ними что?

— Они-то... Те... Да что там, их уже нету в стра­не. Уехали.

НОЧЬ

Мне, собственно, следовало бы поставить новую дату — полночь давно миновала. Но для меня только кончается первый день в Будапеште.

Мы уходим из парламента, хотя товарищи пред­лагают остаться до утра: в городе может быть не­безопасно. Поскольку мы все-таки твердо решили уйти, нам дают эскорт — двух солдат с автоматами. Внизу мы нечаянно забредаем в зал, где целая команда укладывается спать вповалку. Когда солдат сразу так много, бросается в глаза тождественность венгерского и советского обмундирования. Однако ничто не по­могло: революция сорвала погоны, приколола трех­цветные кокарды — и вчера войска-близнецы стали друг против друга...

На улице нам встречаются те же офицеры, что не­сколько часов назад указали нам дорогу в парламент.

— Ну как, поговорили с правительством? Что они говорят — уйдут русские из Будапешта?

— Говорят, уйдут.

Наши опекуны останавливают машину Красного Креста. Садимся. Двигаемся медленно, колеса еле пол­зут по пустой улице. За несколько сот метров до со­ветских позиций останавливаемся — там же, где нас задержали по дороге сюда. Выходим, машина уезжа­ет обратно.

— Стой, кто идет!

На этот раз перед нами смуглый парень, черно­глазый, волоокий. Проверив документы, он охотно за­водит разговор. У него характерный кавказский акцент, не признающий русских смягчений:

— Зачэм лудэй бьем? Нэ разбэрошь, кто прав, кто виноват. Вэрнутъся бы живым в Армэнию...