- ...ах ...ух ...вах ...ых, - ответили за Татьяну ее истеричные всхлипы.

- Что-что?

- Вах... ах... вахтенные журналы, - все-таки собралась она. Но отвечала все равно окну, словно оно было ей роднее и ближе этого противного, худющего старшего лейтенанта с выгоревшими усами и вбитым боксерским носом. - Старые. Со всех кораблей. За два года...

- Кхи-кхи, - прокашлялся кто-то у двери.

- Только за два?

- А по инструкции они дольше и не хранятся, - ответила Татьяна так удивленно, словно не могла понять, как дознаватель не знает элементарных истин.

- Кхи-кхи, - опять настойчиво поскребся в их разговор чей-то кашель.

- Перепаденко, ты,.. - хотел сказать: "...ты что: простудился?", а вместо этого лишь удивленно вскинул брови.

Кашлял не Перепаденко, а стоящий рядом с ним невысокий щупленький матросик. Как он вошел, никто не слышал. Наверное, даже Перепаденко, рядом с которым он стоял, потому что старшина смотрел на это привидение в синей робе с не меньшим удивлением, чем Майгатов. Но поражало не только его беззвучное появление, которое в конце он все-таки исправил покашливаниями, а белый бинт на голове.

- Ты кто? - спросил, глядя на бинт, Майгатов, и вышло похоже, как будто спросил у бинта.

- Матрос Голодный.

В устной речи больших букв не бывает, и потому Майгатов сразу и не понял:

- Почему - голодный?

- А цэ тоби шо - йидальня чи шо? - поддержал удивление офицера Перепаденко.

- Голодный - это фамилия, - тихо пояснил моряк, который, скорее всего, за время службы уже устал всем острякам объяснять это.

Все, кроме Майгатова и все еще отвернувшейся к окну Татьяны, смягчили лица улыбками.

- Здесь идет дознание, - напомнил Майгатов. - И посторонним в помещение нельзя.