– Михаил Андреевич, мы же не хотим туда идти! – завыл раненой выпью Степан.

– Нехорошо, дружище, – скрипнул я зубами. – Ты спал с этой женщиной…

– Точно, – хлопнул себя по лбу коротышка. – О, горе нам, горе… Знаешь, Михаил Андреевич, что-то я очкую туда идти.

– Оставайся здесь, – бросил я. – Помогу женщине и вернусь.

– Да хрена ты вернешься! – завопил Степан. – Пропадешь без меня! У-у, гаденыш! – Он пнул, подпрыгнув, ни в чем не повинного парнишку. – Ну, пошли, чего мы тут стоим?

Все пошло́, естественно, не по сценарию. Географически так сложилось, что Опричинка на севере от нашей избушки, болота – на юге. Мы бежали, пригнувшись, по полю. Митька вырвался вперед; он и свалился первым, когда в лесочке разгорелась отчаянная пальба. Стреляли, возможно, не по нам, но пули из «калашниковых» (а летят они ой как далеко) разлетались куда попало. Мы подползли к подстреленному пареньку. Ночь была достаточно лунной, чтобы заметить дырку в груди, из которой фонтаном хлестало. Помочь пареньку мы уже не могли – он умер мгновенно, пульс не прощупывался.

Березняк по фронту изрыгал автоматные очереди, рвались гранаты. Степан лежал, зажав голову, и жалобно скулил. Я дернул его за штанину и стал отползать. «Скорая помощь на дому», похоже, отменялась. Из березняка повалили люди. Их было человек двенадцать, они бежали в нашу сторону. Оборачивались, стреляли, бежали дальше. Двое повалились – огонь из леса велся плотный. Другие стали перебегать. Мелькали вспышки – лес за спинами бегущих мигал, как рождественская елка. И слева от леса мигало, и справа… Упавших в огороде Казимировны, похоже, выдавили из горящей деревни (или сами пробились), и теперь их оттесняли в сторону болот – то есть прямо на нас. Погоня шла полукольцом, не оставляя беглецам шанса вырваться. И точка, к которой стремилась эта усеченная окружность, располагалась там, где была наша избушка!