Но северный, горный медведь живет по другим, более суровым и жестоким законам. Если он за лето, которое тут совсем коротко, не нагуляет жира, то останется шатуном или иссохнет зимой в берлоге. Означенный когтями рубеж не всегда действовал устрашающе, и возле "хозяина", более сильного, ловкого, пасся "приживала", доедая после него остатки дохлятины, потихоньку воруя и пакостя. Постепенно такой вот "приживала" делался хитрее, ловчее и коварнее самого "хозяина". Не раз и не два видели люди, как смертельно дрались северные медведи, и случалось, молодой зверь изгонял старого - может, своего родителя, с наброженных, кормных владений в малодобычливые места.

Мир диких животных так сложен, загадочен и многообразен, что человеку-властелину лишь кажется, будто он все про них узнал, - это одно из многих, пусть не самых тяжелых, но и не самых простых заблуждений. Вон даже вогулы ошиблись - они заверили на прощание пастухов: до следующего года вокруг "Командировки" будет покой, а меж тем косолапый бродит, караулит момент, чтоб наброситься на скот, - не воскрес же тот, которого мы сварили и съели, шкура его висит в предбаннике, синея тремя пулевыми дырами, лапа, привязанная за слегу, болтается на ветру, показывая почти человеческую стопу, только очень уж грязную и бескостно- пухлую.

Устин, кончив хлебать, поднял костлявый кулак к черному потолку и поклялся:

- Я не я буду, если этого мохнорылого не угроблю сам! - И принялся заряжать пули.

Очень уж легко и просто свалили зверя вогулы, пастуху казалось, что и он тоже маху не даст...

На ночь пастух Устин отправился караулить медведя к тому месту, где остались еще от задранного бычка кости и потроха.

Снег сошел. Поляны цвели все гуще и ярче. Золотые купавки, было сникшие и повернутые головками в одну сторону, выпрямились, сияли, круглились на стеблях. Птицы налетело густо. В камнях керкали куропаны; над избушкой тянули вальдшнепы; жужжали крыльями бекасы; всюду пиликали кулики; в междузорь еще токовали глухари; по болотам гукали выпи и крякали утки.