— Мы звонили в прокуратуру. Думали, ты к вечеру выйдешь. А то бы встретили заранее.

— Ничего, — отмахнулся Влад. — Как у нас тут?

— Таскали всех в прокуратуру по твоему поводу.

— И что?

— А ничего…

Потом Влад отправился к начальнику отдела Казанчеву. Тот встретил его сухо и смотрел не в глаза, а куда-то в сторону.

— Ну что, товарищ командир, давай начистоту. Что за бульник у тебя за пазухой? — спросил Влад.

— Ты не представляешь, какие тут битвы были. И из управления по борьбе с личным составом меня атаковали. И из министерства. Вот, — показал Казанчев на пачку газет. — Это все статьи с описаниями страданий Маничева.

— Я некоторые читал.

— Вцепились они в тебя, — начальник отдела показал глазами наверх. — Казнить, нельзя помиловать… Ну, мы переставили запятую. Так что сегодня — казнить нельзя… Но и миловать тебя никто не собирается.

— Ни войны, ни мира, как говаривал Лейба Бронштейн.

— Точно говаривал. Выторговали мы тебя, понимаешь, с условием, что не будешь больше мозолить глаза.

— Что сие означает?

— Что твое место — вакантное.

— Ну?

— Собирайся на землю. Притом не в оперативную службу, отдел участковых инспекторов. Я нашел тебе местечко.

— Мне больше нравится пропуска у входа проверять. Прекрасно себя чувствуешь, — усмехнулся Влад.

— Чего смеешься?

— Потому что смешно… Давай листок. Рапорт буду писать.

Казанчев протянул Владу листок и авторучку, и тот вывел своим неразборчивым, куриным почерком:

«Прошу уволить из органов внутренних дел».

— Не дури, Влад. Через год-другой мы тебя выдернем обратно. Полови пока пьяниц.

— Ты не представляешь, как мне все это надоело.

— Что тебе надоело?

— Бить бандформирования по хвостам, а не по голове. Извиняться перед насильниками детей. Ползать на брюхе перед ворами, которые стали вдруг властями предержащими. Я устал. Эта война, где против нас — пушки, а у нас — рогатки.