"Товарищи! Не верьте лживой немецкой пропаганде.

Все, что говорят вам гитлеровские холуи, - будто Красная Армия разбита и уже не существует, будто гитлеровцы взяли Москву, - все это наглая и бесстыдная ложь!

А ложью, как известно, занимаются не от хорошей жизни!"

Дальше в листовке коротко сообщалось о ходе боев на фронтах за последний месяц, об Октябрьском параде на Красной площади, о том, что немцы под Москвой остановлены, а наши перешли в наступление, а под конец листовка обращалась непосредственно к населению района и призывала саботировать все приказы и распоряжения немецких властей:

"Не давайте гитлеровцам хлеба, скота, фуража. Уничтожайте склады, немецкие средства связи. Не давайте восстанавливать взорванный сахарный завод в райцентре. Уничтожайте оккупантов и продажных полицаев!

Вместо хлеба, скота, сахара - пулю фашистским головорезам!"

Подпись под листовкой была короткая, загадочная:

"Молния".

Холодно, неприветно стало у полицая на сердце.

И страшно... Словно протянулась из ночного мрака чьято невидимая железная рука и, медленно, но неудержимо сжимаясь, сомкнулась ледяными клещами на Оверково;,!

горле.

- Где он, гад, ее взял?! - прохрипел Оверко, осторожно, с опаской, будто взрывчатку, возвращая Дуське листовку.

- Ш-ш-ша... выпытать надо, пока пьяный. Напоить до смерти... Давай сядем к столу...

Но добиться от Савки ничего больше не удалось, как ни старался, как ни улещивал его Дуська.

Все, что только мог, Савка уже "выдал". А теперь сидел вялый, размякший, разморенный домашним теплом, осоловевший от еды и самогона. Казалось, ничего не понимал и не слышал.

- Что уж там ему подливать! - осмелев, вздохнула беззубая бабка, покачав головой на полицаеву настойчивость. - Душа меру знает... Взяла свое, а больше и не примет, хоть ты ей что...