- Потом прочту. В Москве оставаться не собираешься, а что ты собираешься?

- Побуду немножко у тебя" вернусь, окончу школу, пойду на курсы сестер - на дневные, потом поработаю еще два-три месяца там же у вас, в Омске, в госпитале - меня обещали взять. Стану настоящей хирургической сестрой и уйду в армию. А что?

- Ничего, - сказал Лопатин, прикинув, через сколько же все это будет: через месяц окончит школу" потом курсы медсестер и эта практика в госпитале... Значит, к началу будущего - сорок пятого... - Остается только одно - ускорить дела

- Какое дело? - не поняла она.

- Известно какое! Которое на войне делают. Чтобы такие, как ты, при всем желания на нее не попали. Не успели. Не удивляйся. Не только у вас, и у родителей могут быть дурацкие мечты. У вас одни, у нас - другие. От матеря писем не получала?

- Последнее время - нет, - сказала Нина. Она не хотела говорить с ним о матери. - А ты что, против того, чтобы я кончила курсы медсестер и пошла на фронт? Вот уж никак от тебя не ожидала.

- Наверное, нет, не против, - сказал Лопатин, - просто не привык еще к этой мысли. Два года не видел, была маленькая, стала большая. Растерялся.

- Ну да, растерялся! Кто тут у вас растерялся? - входя, спросил Гурский.

- Папа, - сказала Нина.

- Я бы тоже на его месте раст-терялся. Прощался с какой-то тощей козявкой, нос да косички, а теперь одних ног п-полтора метра. Не красней, д-дурочка, много ног - это хорошо, если только они не за счет головы. Ну и довольно о твоей внешности. Посмотри на меня и зап-помни на всю жизнь, что внешность - дело десятое. А теперь слушайте меня. - Он усмехнулся над собой, но все-таки произнес эту, хорошо знакомую Лопатину фразу, которая значила, что Гурский уже все решил - и за себя, и за других. - Ее план, который она изложила мне п-по дороге, а тебе, очевидно, еще нет, - если тебя не выпишут раньше ее отъезда, жить здесь в госпитале и раб-ботать временной санитаркой.