— Ишь, уморили человека, — проворчал Кильтырой.
— Четвертый день по нашим делянкам и пастбищам мотается, — сказал Василии, разделывая кабаргу.
— Ты, Василий, поспешай с мясом да ходи за остальными. Пускай тоже отдохнут да поедят вдоволь.
— Да, пойду-ка…
Племянник опустил последний кусок в котел, накрыл крышкой, оделся и выскользнул за дверь.
— Ну, что, Силантий? — спросил Кильтырой, присаживаясь к столу, за которым кухарничал сбросивший китель Увачан.
— Жирен, дядя Семен. И где ты только таких добываешь?
— В тайге, сынок, в тайге… Что случилось в тайге, Силантий?
Увачан сдвинул ножом выпотрошенного рябчика, облокотился на стол.
— Беда, дядя Семен… Ты следов чужих не встречал?
— Чужих… Много волков нонешней ночью прошло через Баранье плато. Ихние следы видал.
— Волки, да… Это мы знаем. Нас предупредили… Это с востока, оттуда, где осенью пожары были. И медведи не залегли… Кочуют… Плохо…
— Потому-то я и возвернулся к зимовью. — Значит, нам повезло. А то где тебя искать…
— Во-во… Так, стало быть, не волки?
— Нет, дядя Семен. Хуже! Хуже волков! Хуже всякого зверя!
— Ладно, не стращай, не боязный.
— Что ты, дядя Семен, я не стращаю. Самому не по себе…
— Говори, — поторопил Кильтырой, набивая трубку.
Увачан, поднеся старику огня, продолжал:
— Две семидневки назад из колонии убежали двое, совсем плохие люди. Воры, разбойники.