- Ужасный случай, товарищ комбат.

Одернуть его? Усмехаюсь:

- Более сильного выражения не нашли?

Вмешивается Рахимов:

- Разрешите доложить.

Неторопливо расстегиваю шинель, снимаю ушанку, сажусь у печи, источающей тепло. Чувствую, как горят с мороза щеки, их будто покалывают сотни иголочек. Смотрю на своих соратников, братьев по оружию, с которыми проведу на этом, быть может, нашем последнем рубеже четыре грядущих дня.

- Товарищ Кузьминич, докладывайте-ка вы.

Сообщение Кузьминича было окрашено его волнением. Время от времени Рахимов, не забывая сказать "разрешите", вставлял ради точности одно-два замечания. Несколько штрихов прибавил и Брудный, к которому, однако, далеко не вернулась разговорчивость. Картина случившегося наконец для меня вырисовалась. Попробую ее воспроизвести.

...Немецкая батарея посылает снаряд за снарядом в Горюны. Это бесприцельный огонь. Противник бьет, что называется, по площади. Деревня вся уместилась на взгорке, выстроилась двумя порядками. Обстрел напугал новичков. Для необвыкшей, незакаленной души это и в самом деле мучительное испытание. Ты заранее слышишь: "тю-тю-тю" - снаряд летит, прорезает толщу воздуха. Затем удар о преграду, стук и резкий громкий треск. С таким треском во взметнувшемся пламени - ночью оно, это пламя, озаряющее все вокруг, выглядит особенно страшным, - с таким треском лопается металлическая оболочка снаряда. И тотчас слышится множество тонких, режущих звуков, разлетаются осколки. Можно ловить все эти звуки вплоть до окончания разлета.

Вместе со снарядами немцы будто насылали порчу: молодые солдаты роты Брудного, попавшие под свою первую обстрелку, прятались за избами, сараями, поленницами. Командиры взводов, командиры отделений искали, собирали людей. Часовой, охранявший перекресток, где от ленты асфальта отделялась дорога на Матренино - тут, у скрещения, довольно густо ложились снаряды, - бросил пост, удрал.