Великий человек знал никчемность суетной мысли, греховность разрушающего слова, тщету раздора и цену уязвленного самолюбия. Он потому и велик, что выше лести и хулы; ему и милосердие великое свойственно. Пожалев шумного, настырного, но смертельно больного автора столь же пылкого, сколь и оскорбительного послания, проявив милость к болящему, он порвал бумагу, после обнародования которой мало чего осталось бы от "изумительной", по словам Гоголя, "уверенности в непреложности своих убеждений" "властителя умов". Гоголь верил в Бога, Белинский - в демократию. Гоголь видел глубину пропасти, разделившей их, и мог соизмерить силы свои. Поборник "передовой мысли" норовил перепрыгнуть пропасть по воздуху, безответственно игнорируя опасность и терзающие мыслителя муки от сознания гигантских противоречий, раздирающих мир и душу человеческую. Гоголь был всегда с читателем и остался с ним, поборник подлинной демократии тоже "пророс" во времени, и его призывы получили наглядное воплощение, да такое, что мир содрогнулся!
Мудро напомнив Белинскому о том, что "...нет двух человек, согласных во мненьях об одном и том же предмете, что опровергает один, то утверждает другой", он в конце письма, как старший брат, увещевает младшего: "...мы ребенки перед этим веком. Поверьте мне, что и Вы и я виноваты равномерно перед ним. И Вы и я перешли в излишество. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сомневаетесь ли Вы... А покамест помните прежде всего о Вашем здоровье... Желаю Вам от всего сердца спокойствия душевного..." Это писано в начале августа 1847 года, а в середине того же месяца неуспокоенный, хорошо знающий крутость русского характера, Гоголь пишет П. В. Анненкову: "...Я получил письмо от Белинского, которое меня огорчило не столько оскорбительными словами, устремленными лично на меня, сколько чувством ожесточенья вообще.