Сам трясся, и меня тоже стало трясти. Да, на что я хотел переключиться? На осень. Нет, па осиновые листья. Почему осина? Это, наверное, потому, что осиновые листья становятся красными осенью и жестяно шевелятся на ветру, по все равно они не кажутся в наших лесах такими театральными, как эти жирные платаны. Смешно: <Отчего вы так покраснели, уважаемый лист осины?> Просто по-чеховски: <многоуважаемый шкаф>. Вам стыдно, лист осины? Вам стыдно того, что скоро вы опадете, исчезнете под снегом, чтобы через год стать землей? Разве это так страшно - стать землей? Хватит об этих осинах, - одернул он себя. - Хватит!>

Он внезапно почувствовал, как прошел озноб, и тело уже не била судорожная, частая дрожь.

<Вот и все, - сказал он себе. - Просто любой нормальный человек боится одиночества в ночи. Для этого, наверное, и женились первобытные, чтобы не страшно было спать одному в лесу. И старикам вдвоем спать не так страшно, когда каждая ночь может оказаться последней в жизни>.

Он достал пачку сигарет и остановился. Закурил, несколько раз чиркнув отсыревшими спичками. <Отмокли в кармане, - отметил он, - это я так вспотел со страху... Завтра надо купить зажигалку>.

Он услыхал сзади шум автомобиля. Вздрогнув, почувствовал, как ослабели ноги. И снова все тело покрылось холодной испариной.

<Сейчас закричу, - успел подумать он. - Разобью стекло в этом доме и закричу. Хотя какой это дом? Руины... Они меня здесь и подстерегли>.

Он обернулся: по улице катило такси. Над крышей горел фонарик: <Свободен>.

Он попробовал шагнуть на мостовую, чтобы остановить машину, но почувствовал, что ноги его не слушаются: они стали ватными после того, как он услыхал мотор у себя за спиной в этом мертвом ночном городе, среди руин, жирных листьев и черной воды канала.

<Я думал, что будет нестись какой-нибудь гоночный автомобиль с автоматами в открытых окнах. А это просто такси. Один шофер. И никого больше>.