Я рванул из самовыворачивания в документалистику, но посреди дороги понял, что документалистика не дело художника, если он замахнулся на то, чтобы быть художником, а не человеком со специальностью <кинорежиссер>! И понял: надо обратно, к человеку, к себе самому, к тебе, ко всем нам...

Ладно. Поплакался, и будет. Когда я закончу эту картину о сегодняшнем <фронтовом городе>, о том, как там благодушествуют генералы СС в том же Далеме, где жил Гиммлер, и о студентах, которые влачат полуголодное существование, бери меня на работу в свою рекламную контору: к старости буду обеспечен вполне пристойной пенсией.

Между прочим, сегодня мне попалась статья о родителе нашего с тобой друга. Бедный Ганс! Он не в папу. Старый Дорнброк имеет зубы, а Ганс дитя, и мне порой кажется, что он - само опровержение теории наследственности: так он непохож на своего отца. Он приходил ко мне пьяный, в ночь перед моим вылетом из Западного Берлина. Это был смешной и странный разговор. Если бы я не принял решения вернуться в кинематограф чувств, я бы, возможно, ухватился за его предложение. Он предложил мне сделать ленту о его концерне. Говорил о трагедии, которая нас всех ждет, и обещал сказать мне такое, от чего содрогнется мир. Впрочем, это сейчас несущественно. Главное - принять решение. А я его принял. Мир устал от реальных проблем. Чувства вечны.

Да, можешь выразить <соболезнование>. Мой <Нацизм в белых рубашках> получил очередную премию на фестивале в Мексике. А у нас о картине по-прежнему молчат, сволочи. Как поды в рот набрали. Я успокаиваю себя тем, что, значит, прижал кого-то. Но ведь честолюбие съедает! И денег от проката нет!>

2

- Мастер! - окликнул Люса его ассистент, заглянув в номер без стука. - Свет поставлен, актеров привезли, ждут вас.