Анна озадачивает его, это – факт, признать который лучше сейчас, чем потом. Прежде всего – своим молниеносным превращением из лишенного вкуса серенького существа неопределенного пола в ослепительную дразняще-яркую молодую особу, сидящую теперь рядом с ним. Но вот ее отношение к нему все еще остается для него загадкой. Она вела себя так, словно они были закадычными друзьями долгие годы. Более того, всем своим поведением она недвусмысленно показывала, что не возражает против того, чтобы они узнали друг друга гораздо ближе.

Бучер не испытывал никаких угрызений совести, когда дело касалось кратковременных знакомств с представительницами прекрасного пола и случайных скоротечных романов, но ему, как никому другому, была известна атмосфера, царящая в Синдикате и формирующая вполне определенный тип женщин. Анна Хелм к этому типу явно не принадлежала. А может, он неправильно понимает ее? Возможно, неверно истолковывает ее откровенную манеру поведения и привычку высказывать все прямо в лицо? Что ж, время покажет, но в данный момент выяснить это никакой возможности у него не было. Придется попросту подождать и попытаться прийти к определенному выводу по ходу дела.

– Вот он, – возбужденно воскликнула Анна спустя некоторое время, дернув Бучера за рукав пиджака и вжавшись лицом в стекло иллюминатора.

– Что "вот он"? – рассеянно спросил Бучер, поражаясь в данную минуту легковерию, с каким он "купился" на легенду Жирного Витторио о двадцати пяти тысячах долларов, якобы назначенных им за убийство Джонни Просетти.

– Вот он, Мехико, – ответила Анна, не отрываясь от иллюминатора. – Ты ведь знал, что мы полетим в Мехико, а, дорогой? Когда уезжали из Рено.

– Приятель Витторио получит свое сразу же, как только я вернусь в Рено, – прорычал Бучер.

При этих словах лицо Анны сделалось серьезным, она откинулась в кресле, а самолет тем временем лег на левое крыло и стал плавно заходить на посадку. Она проговорила тихонько: