И вдруг он покраснел, на впалых щеках цвета потемневшей бронзы вспыхнул скупой румянец.

- Служу Советскому Союзу, товарищ генерал, - неловко выговорил он.

- Что он вам сказал? - с любопытством спросил комиссар полка Логвиненко.

- Он мне сказал...

Момыш-Улы помедлил. Ему хотелось скрыть, что он польщен, но эта нотка прорвалась.

- Сказал: "Спасибо за доблестный ответ".

В эту минуту командир артиллерийского дивизиона Снегин, который, сидя на низком чурбаке, негромко разговаривал по другому телефону, закричал:

- Головой? Я сам ему оторву голову за эти штуки! Передайте, чтобы дразнил шапкой! Передайте, что я это приказываю, сто тысяч чертей ему в левую ноздрю.

Сердито отстранив, но не выпуская трубку, он повернулся к Момыш-Улы и Логвиненко, чтобы поделиться возмущением. Но, еще не начав говорить, он засмеялся. Эти мгновенные перемены были нередки у Снегина. Он жил словно с открытой душой: каждое переживание, даже мимолетное, охватывало его, казалось, целиком и тотчас пробивалось наружу.

- Золотой парень, - сказал он, - шапка не подействовала, стал головой дразнить. Я ему за это...

Он опять сердито потряс трубкой и опять засмеялся.

- Как фамилия? - спросил Логвиненко.

- Лаврентьев... Помните, я вам рассказывал... Мальчишка, у которого судимость была за хулиганство.

- А имя, отчество?

- Не знаю...

Логвиненко прищурился. В серых глазах искрилась умная и чуть озорная усмешка. Он произнес фразу, которую нередко повторял:

- Героев, товарищ Снегин, надо знать по имени и отчеству...

- Ну как он - не раздразнил? - нетерпеливо спросил Момыш-Улы.

Снегин нагнулся к телефону.

- Разматов? Разматов, вы меня слышите? Что? Что? Что?

Каждое из этих "что" было громче и радостнее предыдущего. Повернувшись на чурбаке, он ликующе воскликнул: