Профессор хрустнул длинными, красивыми пальцами. Если бы этот человек не был вором, про него можно было бы сказать, что пальцы у него музыканта.

Досказав, он опять задумался. Его история меня тронула. Я вышел. Вскоре приехал Иван Васильевич.

– Ну? – спросил он меня.

– Пожалуй, об этом имеет смысл написать, – сказал я. – Человек стал на ноги.

– Вы думаете? – спросил Бодунов.

– А что?

– Пойдемте, вы увидите конец истории.

Когда мы вошли в бодуновский кабинет, Профессор вскочил с несвойственной его возрасту резвостью. Я заметил даже движение – он приготовился к тому, что Иван Васильевич поздоровается с ним за руку, но Бодунов руки не подал. Это не ускользнуло и от внимания Профессора. Крежемецкий как-то сразу увял.

– Зачем вы ездили в Вологду? – садясь за свой стол, спросил Бодунов.

– К супруге, – последовал быстрый ответ.

– Ваша супруга проживает в Архангельске. Вы вышли из поезда в Вологде? Так? Отвечайте сразу, Крежемецкий, быстро.

Я взглянул на Профессора. Он был белее бумаги. Ничего не осталось от снисходительного величия, с которым он недавно повествовал о своей жизни.

– Ну?

Крежемецкий прошептал что-то неслышное. Он разваливался на глазах. Голос больше не повиновался ему.

Что-то негромко стукнуло: это Бодунов положил па стекло письменного стола золотую запонку – скачущий конь с развевающейся гривой.

– Эта была в шестом купе.

– Но я-то здесь при чем? – прошелестел Профессор.

– А вторая у вас дома в 'коробочке от монпасье. Так?

И тихим, брезгливым голосом Бодунов заговорил:

– Вы действительно отправились к супруге. Но не выдержали искушения и купили себе мягкий билет, что вам не по средствам.