– А Т. его посадил! Изобличил и посадил!

– Кого?

– Которого вы ищете.

– Разве?

– А вы не знаете? Он уже и сознался во всем. Я сам с ним говорил. Лоб вот такой, сам вот этакий, смотреть и то страшно.

– Скажите, пожалуйста! – удивился Бодунов.

– Разве вы не верите?

– В нашем деле на «верите – не верите» далеко не уедешь.

– А Т. говорит: интуиция. Он еще говорит…

– Говорит Т. красиво! – сказал Бодунов.

И нельзя было понять, что кроется за этим «красиво».

В этот день произошло еще одно убийство. Было ясно, что действовал тот же преступник, которого Т. «повязал» и который сейчас сидел «за ним» в камере шестнадцать тюрьмы предварительного заключения. А это было по меньшей мере странно. Т. объяснил мне, что его подследственный, разумеется, действовал не один – это мстят за его арест.

– Скажите, пожалуйста! – опять подивился Бодунов моему рассказу.

За эти дни Иван Васильевич осунулся, в бригаде почти не бывал. А если сидел у себя за столом, то вместе с Чирковым вычерчивал какие-то схемы. И вновь вся седьмая бригада разъезжалась по разным направлениям, по паркам и заиндевелым пригородам Ленинграда, по полустанкам и дачным местностям, по рынкам и толкучкам, по пивным и портерным, по чайным и буфетам.

– Бросьте, Иван Васильевич, – как-то сказал Т. Бодунову. – Все же ясно. Убийство на Пороховых было слепой и последней местью.

Бодунов яростно взглянул в веселое, розовое, самодовольное лицо Т. своими измученными, ввалившимися глазами.

– Я не дам осудить невиновного! – сказал он ровным голосом. – Преступление не будет раскрыто и преступник останется на свободе, если позволить вершить дела по-вашему.

Они стояли друг против друга в кабинете Бодунова – оба статные, сильные, крупные, оба с виду бесстрашные.

– Палки! – с невыразимым презрением произнес Иван Васильевич.

Т. ушел, хлопнув дверью.

«Палками» оказались значки, которыми отмечались в сводках раскрытые преступления.