– На когда ваш материал намечен?

Я ответил, что не тороплюсь, что моя газета серьезная, да и не только в газете дело. Тут я замялся. Говорить о себе как о писателе мне было неловко. Впрочем, тогда я и не думал писать о «сыщиках и ворах».

– А в чем же еще дело? – быстро осведомился Иван Васильевич.

Теперь он буквально сверлил меня своим живым, добродушно-лукавым взглядом.

– Хочу подетальнее ознакомиться, поближе все узнать, пояснее себе представить.

– Соскучитесь! – предупредил Иван Васильевич.

– Разве у вас можно соскучиться?

– Случалось со многими. Впрочем, дело ваше. В нашей бригаде товарищи предупреждены – присутствуйте, вам мешать никто не будет.

Он поднялся – такой ловкий и ладный человек, что невозможно было «м не любоваться, – взглянул на часы, поправил ремень на гимнастерке, повернул ключ в сейфе и, не оставив нигде ни одного клочка бумаги, уехал. А я начал „присутствовать“: подсел к Рянгину, который допрашивал некоего старика, похожего на Минина с памятника в Москве, про каких-то гусей.

– Битая птица, – диктовал юный Рянгин сам себе, – обнаруженная…

Старик не соглашался:

– Гуси, а не птица! «Птицу» не подпишу!

– А гусь не птица, что ли?

– Не подпишу, и все. Мой верх.

Про гусей было действительно очень скучно. Я подсел к Эриху Карловичу Бергу – высокому, красивому, бледному, в черной сатиновой косоворотке, в накинутом на плечи пиджаке. Перед ним курила папиросу сильно накрашенная блондинка, покачивала ногой в лаковой туфельке, плакала быстрыми слезами:

– Вы подвергаете меня клевете, – жалостно говорила она; – не дай боженька попасть к такому куколке, как вы, гражданин начальничек. Какая могла быть стрельба, когда я в их общество и не входила? Больно мне нужны ихние преферансы…

– Не будем придуриваться, Наполеон, – со вздохом сказал Берг, – мы же не в первый раз встречаемся…

Я написал Бергу записку: «Почему – Наполеон?» Он сказал женщине: