Утром на подстанцию нагрянули кагэбэшники. Они допрашивали Звонарева в кабинете заведующего, которого довольно бесцеремонно выставили за дверь. Пораженный известием о самоубийстве пациента, Алексей сразу же допустил ошибку: упомянул о его пистолете.

— А почему вы сразу не сообщили о нем — скажем, в милицию? — спросил, прищурившись, старший, представившийся капитаном Немировским, — человек с лицом, туго обтянутым кожей, как у египетской мумии, и длинными плоскими руками. — Сделай вы это, человек был бы жив.

— Да, если бы он не выбрал петлю. Я думал: он военный, ему положено оружие.

— А откуда вы узнали, что он военный?

— Жена сказала.

— Зачем?

— Это вы у нее спросите.

— А вы разве не знаете, что наши военные, как правило, не хранят табельное оружие дома?

— “Как правило” — вы сами сказали. Но у каждого правила есть исключение.

— В чем же оно в данном случае, по-вашему?

— Ну… видимо, он особенный военный, — допустил вторую грубую ошибку Звонарев.

— А об этом кто вам сказал? — Немировский глядел в упор на Звонарева.

Алексей вспомнил вдруг откровенно неприязненный тон, которым покойник говорил о “гэбэшниках”, и замялся.

— Да так… сам догадался.

— Не ври! — хрипло прикрикнул на него верзила чекист, сидевший сбоку стола. — Ты с ним беседовал сорок минут и не провел никакого лечения. О чем вы говорили? — Он, вероятно, играл роль так называемого “злого следователя”.

Звонарев, в жилах которого текла и дворянская кровь, болезненно не переносил фамильярности и хамства.

— Я с вами коров не пас, — сказал он сквозь зубы верзиле. — Попрошу не “тыкать”. — Судя по быстрому косому взгляду Немировского в сторону верзилы, этого было достаточно, но Звонарев никогда не умел вовремя остановиться. “Злой следователь” запнулся, а его понесло: — На арапа берете? Думаете: мы с этим фельдшером сейчас по-свойски разберемся? А знаете ли вы, что я студент Литературного института? — Это была его третья ошибка и, пожалуй, самая серьезная, судя по тому, как дернулись “гэбэшники”.