Обычно Звонарев не возражал, когда больные называли его врачом (для солидности), но в данном случае играть в эту игру было просто опасно.

— Зачем же вы тогда указали такой повод: “сильные головные боли”? Ведь я же не врач, а фельдшер. Сказали бы: “сильные боли в сердце” — прислали бы врача. А еще лучше: “сильная депрессия” — тогда приехала бы специальная психиатрическая бригада. А что я? Я провожу симптоматическое лечение и оказываю первую хирургическую помощь, а в сложных случаях везу в больницу. Или вызываю врачебную бригаду.

— Я не могу говорить “депрессия” по телефону, — тихо сказала дама. — Этот телефон… это не факт, конечно, но может прослушиваться. Своими, — добавила она, заметив удивление в глазах Звонарева, — для безопасности.

— Хм, — почесал он в затылке. — А квартира ваша не может прослушиваться?

— Муж проверял. Говорил, что нет, — коротко ответила дама.

Звонарев задумался. “Попал!” Он знал одно только военное ведомство, сотрудник которого мог разбираться в подслушивающих устройствах — разведку.

— Что ж, — встряхнулся он, — пойдемте к больному, раз я уже приехал. Помогу, чем умею. Ну а если чего не умею, извините.

— Да, — снова сцепила пальцы дама. — Пожалуйста. Я не очень разбираюсь в том, что должен делать врач, а что фельдшер, но вы своей обстоятельностью вызываете у меня доверие. Вы окажете мне любезность, если… — Она расцепила пальцы, открыла ящичек буфета и достала оттуда заранее, видимо, заготовленный, плотный на вид конверт.

Звонарев категорически помотал головой. Не то чтобы он был таким “правильным” — от коньяка, как правило, не отказывался, но денег от больных, пусть и богатых, не брал принципиально: они пахли несчастьем. А эти деньги, от жены полковника военной разведки, отчетливо пахли тюрьмой.